О блоге

Генический блог - для всех, желающих самостоятельно разместить свои стихи, рассказы, скетчи, интересные случаи из жизни. Для общения, для творчества и для самовыражения.

Мы рады видеть вас на страницах нашего журнала

Поиск
Реклама
Реклама
Видео дня
Видео
Цитата дня
Цитата
Геническ — Приозерное — Соленое озеро

Своротив с асфальта перед Генгоркой, перед морской орудийной башней 127-й батареи — мемориалом защитникам этой нашей земли в 1941 году — и, поднявшись на крутизну, мы, уже по просёлку в цветущем, благоухающем, не выгоревшем под солнцем ещё разнотравье (там и здесь алели в нём рассыпанные мелкие маки), крутили педали к синеющему на горизонте, в острых зубцах встающих над ним тополей, Приозёрному — посёлку Сольпрома. Жаворонки, не умолкая, звенели в небе над нами. Хотелось остановиться и слушать безсуетно, и следить неотрывно за тем, как трепещут, забираясь всё выше, несущие и птицу и незатейливую песню её, эти неутомимые крылья. Не утерпев, и останавливались порою.

Не сговариваясь с Виталием, мы не гнали особенно, но и не слишком уж ползли по дороге. С одной стороны, чтоб не утомить нашу спутницу, не так уж давно перенесшую операцию, а с другой, чтоб не заподозрила, что делаем это ради неё, чего доброго, жалеем ещё! Она, конечно же, нас раскусила, и, ничего не говоря, так наподдала уже перед самым посёлком, что мы не сразу и угнались за нею. Остановились.

Понятно, чего это ей стоило; но она, пусть не сразу и могла отдышаться, укоризненно, уличая в подлоге, качала головой в белой кепке на чёрных своих волосах, и, сквозь задышку, хохотала над нами.

Справа от посёлка, поросший под глинистым, обрывистым бережком камышом, блестел Шинянский лиман, и там и здесь по нему, в одиночку и стайками, плавали, кормились на мелководье белые лебеди. Не раз наблюдал, как летят они на ночёвку отсюда к нашему берегу, под обрыв, за маяк, где их никто не тревожит, а утром — видел тоже — возвращаются как раз вот сюда.

Мы остановились, смотрели в их сторону, а они, будто не боясь нас, а почему-то стесняясь, неторопливо отплывали подальше.
„Не будем мешать…» — едва слышно, кажется, себе лишь самой, сказала Наталья и первой вскочила на велосипед.

За посёлком дорога пошла круто влево, и берег Сиваша и лебеди отдалились от нас и исчезли. Справа, до горизонта, было теперь чуть холмящееся, засеянное озимью, яркое, изумрудно-зелёное поле с попадавшимися по краю красными, уже отцветающими тюльпанами — тюльпанами Шренка или „скифскими», не слишком крупными, но изысканной формы, — а слева тянулось застывшее зеркало солёного озера.

Если бы не золотистая, больше ещё в траве прошлогодней, чем в зелени нынешней, узкая полоска дальнего противоположного берега, мерцающая в мареве, прочерченная, кажется, прямиком через небо, то и невозможно было бы совершенно определить, где оно, действительно небо, и где начинается озеро: вода, само собой разумеется. Цвет её и цвет неба, там, вдалеке, не отличались ничем, и только по мере того, как взгляд твой приближался к этому, нашему берегу, эта поистине зеркальная гладь постепенно меняла окраску.

Но всё равно, если б не знал ты этого: вода такой быть не могла! Из голубого вдали она превращалась — неощутимо-невидимо! — в розовое зеркало, а это розовое, загустевая, у берега было фиолетово-малиновым вовсе. Ну, какая же это могла быть вода?! И как, почему, могло стать таким, если изначально это было всё-таки небо ?!

Это была вода, драгоценная когда-то вода солёного озера, никому теперь, похоже, не нужного. Когда-то сюда за солью ездили на волах чумаки едва не со всей Украины, когда-то была на вес золота одна только щепотка её; работал здесь солезаводик до недавнего времени; теперь было всё изничтожено нашим „перестроечным» временем.

Вот, оставалась только эта нетленная красота, да сухое дерево на берегу — едва ли не такое же, как на полотне Рокуэлла Кента «Пролив Адмиралтейства. Огненная земля». Но то, и впрямь, безжизненная земля, на пороге к Южному полюсу, а здесь Украина; и поодаль, хоть хлеб удосужился кто-то посеять, значит, есть ещё люди, и есть Надежда ещё ? На хлеб и на соль.

Да, не без того, чтоб не подумать об этом, тем более, неповторимая красота этого солёного, для кого-то безжизненного, а для нас прекрасного озера, не давала опуститься рукам и сдаться на милость нынешних, не лучших времён.

Наталья всё-таки уставала, хотя старалась не показать; и мы по-прежнему слегка хитрили с Виталием. То я останавливался и, так уж прицеливаясь тщательно, что-то снимал, а то он — чтоб всмотреться в даль через „трубку» ладони, как делают это, концентрируясь на чём-то в пространстве, художники; и Наталья тогда вынужденно нас ожидала и отдыхала невольно. Впрочем, и фотоаппарат был с собой у него. Чёрно-белая плёнка. Но, снимая, он, как правило, не связывал это с этюдами, с живописью. Снимал он давно, ещё с детства. Как, впрочем, с детства же, и рисовал.

Знаю от него, после школы собирался поступать в Художественное училище, да тут, хорошо ли, плохо, отец его сбил, я уже говорил — поступай в медицинский, и точка! И так вот пока он раздваивался. Не знаю, как он там в медицине, но писать должен был обязательно!

Здесь же, на берегу озера, миновав то самое „огнеземельское» мёртвое дерево, остановились мы на привал. Нет, до костра и чая было ещё далеко: так, чуть перекусить, передохнуть, оглядеться.

И мы, перекусив, ушли с Виталием снимать здесь поблизости — каждая цветущая травка так и просилась, кажется, быть увековеченной хотя бы на плёнке! — а Наталья осталась на берегу. Сидела лицом к озеру, на пологом склоне, на зелёной траве, на подостланной куртке. Рядом, отдыхая тоже, лежал велосипед Виталия, с синей, свежевыкрашенной им рамой.

Когда мы возвратились с Виталием — видели издали, — Наталья лежала навзничь рядом с велосипедом, закинув руки за голову и глядя куда-то в небо. Эта была поза безмятежности, счастья; не хотелось спутницу нашу тревожить. Я успел снять её своим длиннофокусником, прежде чем она услышала нас, села и обернулась.

Так она и осталась на моём фото — поза счастья, синий велосипед, зелень травы, и даль: солёное озеро — не озеро, небо, пересечённое золотистой полоской. А рядом с ней — одуванчик, пушистое круглое солнышко.

Я не случайно остановился на этом фото — полагаю, позже, в своём месте, к нему возвратиться.

На песчаной косе потом, уже на берегу Сиваша, во время обеденное, был и костерок из собранного здесь же мелкого плавника и прошлогоднего, сухого как порох, перекати-поля, и крепкий чай, заваренный в котелке; большой, как говорится, привал. Мелкой рябью, там, где доставал из-за глинистого высокого мыса, морщил воду лёгкий налетающий ветерок, а здесь, под берегом, где сидели мы прямо уже на тёплом песке, золотисто-опалово светилась на мелководье и бликами играла под солнцем вода.

Наталья сидела, откинувшись на руки, в своей белой курточке, таких же брючках, узких, чуть ниже колен; зажмурилась, подставила солнцу лицо. Кепка лежала рядом, на песке; волосы, чёрная смоль, свободно спадали на плечи.

„Солнце, Наталья…» — как-то непонятно в первое мгновение для меня, сказал ей Виталий. Она засмеялась, тряхнула волосами: „Будем надеяться!..»
Я, не искушённый в этом, всё-таки понял, о чём они, оба медики, говорили: при её болячке недавней, которую лишний раз и всуе не поминать бы, да ещё лучевой терапии (доводилось слышать об этом), было противопоказано солнце. Действительно, может быть, ей надо было бы, хотя бы на первых порах, поберечься ?..

Мы возвратились в город, когда уже вечерело. Она устала, конечно, после такого для неё марафона, наша Наталья. Мы сопроводили её — на велосипедах — до дому.

И всё-таки она засмеялась, устало пусть, прощаясь с нами у дома: „И сколько же это мы отмахали сегодня?» Виталий чуть помедлил, прикидывая: „Километров сорок, не меньше». — «И это столько я одолела?! А ты не обманываешь?..»

Мы хотели помочь ей — затащить велосипед на второй этаж, но она не дала.